Рецензия Галина Юзефович "О чем говорят бестселлеры"

Галина Юзефович «О чем говорят бестселлеры» (избранное)

Юзефович о чем говорят бестселлеры рецензия

Зачем нам критика?

Главный вопрос, который мне и моим коллегам адресуют чаще всего: а зачем, собственно, вы — то есть мы (критики) — вообще нужны? Правда состоит в том, что мы нужны для разного и, предположительно, разным людям. Само существительное «критика» сегодня едва ли может существовать в единственном числе – нет единой «настоящей» критики, автоматически делающей все прочие поддельными и контрафактными.

Есть критика объектоориентированная (ставящая целью рассказ о книге) и навигационная (что почитать?); есть критика размышления, по сути своей мало отличающаяся от собственно литературы; есть критика автопортретная (какой я, исходя из того, что я читаю?), живущая где-то на границе с нишей «селебрити», и есть множество разных других критик, обживающих зазоры между этими тремя направлениями. И если держать в голове предложенную матрицу и не лениться прикладывать ее к встреченным литературно-критическим текстам, то, скорее всего, окажется, что от каждой из этих критик может быть немало пользы и удовольствия.

 

Книжные списки: инструкция по применению

Первый, простейший и базовый читательский навык – это умение отличить хороший, полезный список от совсем уж ни к черту не годного.

У хорошего списка обязательно должен быть автор – с именем, фамилией и желательно фотографией. Сопоставьте социально-демографические характеристики этого человека с собственными и подумайте, будут ли вам полезны его рекомендации (помните: пятнадцатилетняя школьница – плохой советчик сорокалетнему мужчине).

Хороший список всегда составлен по прозрачному, понятному принципу: автор должен честно сообщать, сколько книг он прочел (или читает в среднем), какими темами в самом деле интересуется, а также как и с какой целью отбирал лучшее.

Впрочем, даже такой список – составленный понятным человеком, с понятными целями и по понятным правилам – вовсе не обязательно станет для вас стопроцентно надежным навигационным инструментом. Не нужно надеяться, что вам понравятся все вошедшие в него книги – если совпадет процентов пятьдесят, считайте, что вам уже невероятно повезло.

Но сказанное выше – только начало. Именно отсюда, от найденного и корректным образом прочитанного чужого хорошего списка, стартует самое интересное и важное: теперь вам предстоит превратить его в список собственный – просторный, свободно ветвящийся в разные стороны и адаптированный под ваши персональные вкусы и ожидания. Иными словами, из этой точки начинаются любые самостоятельные упражнения в книжной навигации.

Запоминайте фамилии понравившихся авторов, переводчиков, редакторов, названия издательств и следите за новинками.

Иными словами, взяв за основу разумно составленный книжный список, а после начав раскручивать, разворачивать его сразу в нескольких направлениях, мы можем получить полномасштабную навигационную карту, идеально подогнанную под наши персональные вкусы.

 

О чем говорят бестселлеры

Появление нового важного книжного тренда похоже на рождение новой Вселенной в результате Большого взрыва: мир, за секунду до этого не существовавший и попросту непредставимый, возникает буквально из ниоткуда и начинает стремительно расширяться. Крошечный бесформенный фрагмент вещества становится источником, из которого рождаются объекты порой куда более значимые и ценные, чем субстанция, их породившая.

Т.е. бывают книги невзрачные, лишенные, казалось бы, литературной ценности, но породившие целую эпоху и послужившие основой для будущих великих романов. Так произошло с романами Барбары Картланд, породивших целое направление дамских романов. Они появились в надлежащий момент — эпоху становления послевоенного феминизма, когда женщинам потребовалась совершенно новая, ориентированная на них литература.

Именно это свойство – мастерски пойманный и отлитый в слова дух и запрос времени – и порождает глобальный бестселлер, который таким образом становится, пользуясь выражением современника Флобера, философа и историка Ипполита Тэна, «зовом народа, погребенного под землей».

Великий бестселлер может быть хорошей книгой, а может и не быть, но в нем всегда – всегда! – присутствует некоторая магия. И это связано в том числе с уникальной особенностью книжного рынка: традиционные методы раскрутки и рекламы на нем не работают. Прямая реклама «продает» книгу только до тех пор, пока находится у потенциального потребителя на глазах, да и то работает хуже, чем в других областях. Как только биллборды, перетяжки и прочие механизмы продвижения исчезают, продажи падают. Единственное, что в самом деле «раскручивает» книгу, это многократно размноженная и на разные лады повторенная персональная рекомендация. И вот этот «телеграф» способен запуститься только тогда, когда книга говорит о чем-то важном, резонирующем, откликающемся на тот самый тэновский «подземный зов».

 

Мальчик, который выжил

Появление «Гарри Поттера» фактически разрушило негласное табу на «несерьезное» чтение для взрослых. История мальчика-волшебника не только освободила детей от принудительной «детскости», но и их родителей – от искусственно навязанной «взрослости». Роулинг продемонстрировала, что сказка про волшебников может быть интересна человеку любого возраста – при условии, разумеется, что это по-настоящему хорошая сказка.

Первое и главное знание, которое подарила нам история мальчика-волшебника, состоит в том, что разделяющие людей барьеры куда более иллюзорны, чем было принято считать. Восемь издателей, отвергших рукопись Роулинг (вернее, те из них, кто вообще снизошел до отзыва), объясняли свой отказ тем, что в книге очень медленно развивается действие, много подробностей и вообще всё слишком сложно и длинно для ребенка. А еще они сомневались, что дети – особенно мальчики – станут читать роман, написанный женщиной (собственно говоря, имя «Дж. К. Роулинг», вынесенное на обложку, призвано было на первых порах замаскировать гендерную принадлежность автора). Один издатель даже написал вполне вежливое и сочувственное письмо, суть которого сводилась к следующему: он, издатель, очень хотел бы жить в мире, где десятилетки воспринимают литературу такого уровня, но увы – нынешние дети не читают сложных книг, да и вообще почти не читают, поэтому у «Гарри Поттера» нет шансов.

Двадцать лет назад началась история, показавшая миру, что он гораздо более един, чем сам о себе думал. Люди, принадлежащие к разным цивилизациям, могут с удовольствием кричать «Экспеллиармус!» и скакать верхом на метле. Взрослые не так сильно отличаются от детей по своим вкусам и интересам: первые вполне способны увлечься сюжетом про драконов и чародейство, вторые – полюбить сложные, длинные, многофигурные книги с неоднозначной моралью и нелинейной композицией.

 

Книга как коллективная психотерапия

или почему авторы пишут о сталинских лагерях?

Популярность исторических романов в современной России (хотя читатель от них уже подустал) можно объяснить следующим.

История XX века еще не успела уйти от нас достаточно далеко, чтобы мы могли без усилия сформировать отстраненный – спокойный и всепонимающий – взгляд на нее: расстояние от нас сегодняшних до наших родных, которым довелось через всё это пройти, измеряется одним-двумя поколениями, а этого определенно мало, чтобы выработать в себе здоровую безоценочность.

Наше недавнее прошлое до сих пор скребет и царапает, и нам остро необходимо понять, что же там такое случилось и почему так, в конце концов, вышло. Нам нужны надежные ориентиры при разговоре с прошлым, но беда состоит в том, что сейчас их нет. Не ясно, кому верить: Сталин всё-таки палач или эффективный менеджер?

Иными словами, русская проза откликается сейчас на уже упомянутый «зов народа, погребенного под землей (увы, в том числе и в буквальном смысле).

 

«Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары: бестселлер как социальный эксперимент

Что на самом деле сделало «Маленькую жизнь» крупнокалиберным бестселлером?

Янагихара как никто другой откликнулась на важнейшие социальные тренды. Во-первых, это мода на травму. Травма в анамнезе становится синонимом личностной глубины, сложности, загадочности и в конечном счете неотразимости. Жертвы сейчас интереснее людей, с которыми ничего не происходило. Но Янагихара работает нестандартно.

«Я хотела создать героя, которому никогда не полегчает», — говорит Янагихара, тем самым разрушая эстетику травмы, показывая, что такой человек — источник проблем для окружающих, а не романтический герой.

Во-вторых, новое видение секса. Секс перестал быть модным, поэтому он в романе вынесен на периферию. Ни один герой не укладывается у нее в понятие «нормы», но, будучи «в тренде», не является счастливым. Модный у Янагихары не значит гармоничный.

В-третьих, особый феномен дружбы как закрытого социального клуба. Месседж ее романа в том, что успех и счастье привилегированной прослойки основываются на той персональной поддержке, которую ее члены любезно оказывают друг другу. «Свои» в этом новом социуме всегда будут противопоставлены «чужим», а включенные в определенную среду будут энергично защищать ее периметр от не включенных.

Виртуозно работая с модными тенденциями, Янагихара создала роман, обладающий универсальной применимостью, и на нашу реальность накладывается ничуть не хуже, чем на реальность западную.

 

Книга как манипулятор

«Манипуляция» — для нас слово сугубо негативное, и многие читатели считают, что манипулятивный текст — это всегда плохо.

Лично мне определенно не нужны книги, которые не жмут из меня слезу, не провоцируют на сострадание и не осуществляют иных действий, пробуждающих эмоции и вызывающих сильную – в том числе сильную болевую – реакцию. Я хочу, чтобы мной манипулировали, я хочу, чтобы книга вступала со мной в тесный – чем теснее, тем лучше – контакт. И того же самого хотят почти все читатели, иногда не отдавая себе в этом отчета.

Иными словами, ругать искусство за манипулятивность означает ругать искусство за то, что оно искусство.

Другое дело, что можно (и в большинстве случаев нужно) думать, зачем автор нами манипулирует. Жмет ли он из нас слезу с какой-то простой и циничной целью – выманить побольше денег, как уличный попрошайка со своей нехитрой историей про «дочь-умерла-осталось-восемь-внуков», или ему просто любопытно посмотреть, как именно у нас кривится рот, когда мы плачем? Хочет ли он, чтобы мы пережили катарсис и почувствовали себя немного лучше (греческие трагики в этом смысле были известные манипуляторы)? Или, возможно, автору нужно, чтобы мы что-то важное (для него, автора, важное) поняли, что-то сделали, что-то изменили?..

Зорко высматривая в авторских действиях признаки манипуляции и при малейшем подозрении на нее одновременно включая пожарную сирену и дергая стоп-кран, мы в конечном итоге лишаем чтение какого бы то ни было смысла.

 

Культурный багаж, или почему мы больше не берет толстые книги в путешествие

В русской традиции книга всегда являлась важным аксессуаром путешественника. Сегодня человек, идущий в поход с мешком книг — посмешище. Почему так произошло?

Появление новых форм бытования книги, возросшая любовь к комфорту, падение интереса к чтению – всё это безусловно важно, да. Но куда важнее, на мой взгляд, то, что статус книги как знака и путешествия как площадки пережил серьезную уценку.

Нет больше «ты — это то, что ты читаешь». В ситуации распада иерархии культурных ценностей уже непонятно, как та или иная книга характеризует своего владельца и характеризует ли вообще.

 

Почему никто не любит нобелевскую премию по литературе

Тема уже не актуальна, но список Юзефович книг нобелевских лауреатов великолепен.

Сельма Лагерлёф «Морбакка» (Нобелевская премия 1909)

Иво Андрич «Мост на Дрине» (1961)

Чеслав Милош «Долина Иссы» (1980)

Тони Моррисон «Возлюбленная» (1993)

Герта Мюллер «Сердце-зверь» (2009)

Элис Манро «Ты кем себя воображаешь?» (2013)

Боб Дилан «Хроники» (2016)

 

Откуда растет английская литература и что ее роднит с литературой русской

Одной из главных проблем разваливающейся Британской империи стал травматичный разрыв тех самых культурных связей, которые соединяли и сплачивали колониальную элиту. Англоязычная, космополитичная, глобалистски настроенная и в значительной мере унифицированная на всей протяженности империи, – она оказалась расчленена. Это была, в общем, не такая большая плата за политическую и экономическую независимость и избавление от колониального гнета, но сказать, что разрыв этот прошел безболезненно, будет изрядным преувеличением.

Не стоит удивляться, что в этой ситуации возникла потребность в менее формальных узах, которые позволили бы жителям колоний сохранить свое духовное единство, не поступаясь при этом государственной независимостью. Так на свет появилось Британское Содружество – British Commonwealth.

Понятно, что главным цементирующим инструментом этой новой наднациональной общности стал спорт – в первую очередь регби и крикет, в которые до сих пор успешно играют только страны-участницы Британского Содружества. Однако не менее значимая роль выпала и на долю литературы, формальным организующим механизмом которой на долгие годы стала Британская Букеровская премия.

Ориентация на глобальную, по сути дела, международную аудиторию предсказуемым образом делает британскую литературу наиболее конвертируемой и понятной за пределами англоязычного мира. Обращенная к читателям по определению очень разным, она легко находит отклик в том числе и среди российских читателей. Исторические параллели и аллюзии, вечные конфликты типа «свой – чужой», а также традиционные семейные, любовные, классовые драмы и умеренная консервативность стиля – всё это делает британскую букеровскую литературу чуть ли не самой востребованной в мире.

Эта ориентация на универсальность роднит английскую литературу с литературой российской. Нравится нам это или нет, но русский язык – язык имперский, на протяжении долгих лет остававшийся для множества народов принудительным и навязанным извне, однако успевший за это время впитаться и прорасти в их культурную среду. Это имперское языковое пространство подарило нам множество прекрасных вещей – от украинских повестей Гоголя и прозы Тараса Шевченко до книг Фазиля Искандера и Чингиза Айтматова, а сегодня, уже после краха империи, обогащает отечественную словесность текстами Наринэ Абгарян, Мариам Петросян, Сухбата Афлатуни, Дины Рубиной, Андрея Иванова из Эстонии и многих других писателей, включенных одновременно в два контекста – национальный и наднациональный. Универсалистские и ориентированные не столько на Россию как таковую, сколько на пространство русского языка, они формируют некий аналог Британского содружества, а именно – подлинный «русский мир»: просторный, разнообразный и при этом начисто лишенный милитаристских коннотаций.

 

Откуда растет «Большой американский роман» и что у него общего с романом русским

Даже в англоязычном мире за пределами США важнейшие тексты современной американской литературы понимают не слишком хорошо. Английские обозреватели вычитывают в современном американском классике примерно столько же, сколько неподготовленный русский читатель – в «Слове о полку Игореве», а современные греки – в «Царе Эдипе» Софокла. Иллюзия понимания на уровне слова подменяет им подлинное понимание на уровне смысла.

Объяснение этого феномена лежит на поверхности. Американская литература – это литература большой самодостаточной страны, живущей преимущественно собственными внутренними интересами. Американские писатели пишут в первую очередь для американцев и про американцев, с опорой на актуальные американские тренды и реалии, и это делает американскую литературу заметно менее конвертируемой и глобальной, чем, скажем, литература английская. Впрочем, это не так важно: аудитория в США настолько велика и разнообразна, что выход за ее пределы не является обязательным условием и сколько-нибудь значимым критерием успеха.

Следствием (а возможно, причиной) этой ориентации на собственные проблемы является глубокая интегрированность литературы в общественную жизнь.

Литература в США регулярно оказывается в эпицентре общественного внимания, служит важным инструментом самоидентификации для представителей высшей элиты и вполне может послужить поводом для серьезной полемики.

Интегрированность художественной книги в горизонтальный (а не вертикальный) и четко очерченный территориальный контекст, ориентация в первую очередь на моментальный срез жизни, а не на вечные и общечеловеческие ценности, дает интересные эффекты. Американская литература напоминает кота, чувствующего, где болит у его хозяина, и укладывающегося строго на это место.

И это обстоятельство парадоксальным образом заставляет вновь вспомнить о современной русской литературе. У нас принято сетовать на недостаточный успех отечественных авторов за пределами России, и это, в общем, правда – даже Борис Акунин, самый экспортный из наших литераторов, всё равно остается на Западе явлением относительно маргинальным. Конечно же, это не случайно: бесконечные поиски новых ракурсов в старых историях о том, как одна семья жила-жила, а потом на нее обрушились все мыслимые беды от военного коммунизма до лихих девяностых, обладают ценностью главным образом на внутреннем рынке.

В принципе, в такой ориентации на отечественного читателя не было бы ничего плохого, если бы не более чем скромные размеры российского рынка: при разнице в населении всего в два раза, наш книжный рынок меньше американского примерно вдесятеро. Именно это служит причиной катастрофически низких тиражей и, соответственно, копеечных писательских гонораров (за вычетом, понятное дело, редчайших исключений). Но, похоже, сегодня это та цена, которую русская литература платит за возможность побыть тем самым котом, способным если не вылечить, то хотя бы унять боль своего владельца.

 

Что случилось с литературным жанром?

Благодаря усилиям Эллис Питерс, Умберто Эко, а позднее Роберта Ирвина и многих других, принадлежность книги к тому или иному жанру постепенно перестала автоматически определять ее принадлежность к «высокой» или «низкой» литературе. Жанровый канон начал понемногу переосмысляться – из вещи сущностной он плавно мутировал в формальную внешнюю оболочку, которую каждый писатель был волен наполнить содержимым по своему вкусу: арабская экзотика, аристотелевская философия или анархия в средневековой Англии одинаково хорошо годились для того, чтобы оттенять и наполнять новыми смыслами детективный сюжет.

Из основы повествования жанровые характеристики превратились в своего рода инфраструктурный каркас – одновременно поддерживающий и в то же время стесняющий свободу маневра, а написание «детектива плюс» (так же, как и «фантастики плюс», «хоррора плюс», «триллера плюс») превратилось в интересный литературный эксперимент – своего рода балет с утяжелителями на ногах. Писатель должен был не только чисто выполнить все прыжки и па, предписанные жанровым каноном, но и сделать это так, чтобы его выстраданное «Лебединое озеро» от этого ничуть не пострадало.

Кроме того, свою лепту в размытие жанровых границ внесло поколение яппи — людей из низов, сделавших карьеру самостоятельно, не опираясь на принадлежность к элите. Разделение культуры на высокую (для элиты) и низкую разом обрушилось, и на свет появилась культура, отказывающаяся служить атрибутом статусности и следовать паттернам потребления. Отныне хоррор или триллер мог быть интеллектуальным, что признало литературное сообщество, вручив престижную Национальную премию США королю ужасов Стивену Кингу в 2003 году. Сейчас условный триллер или фэнтези могут обозначать решительно любой объект любого качества для любой аудитории, а понятия «детектив», «любовный роман» и т.д. употребляются ныне за неимением лучшего.

 

За что мы любим Эраста Фандорина?

Ни один из созданных впоследствии Акуниным текстов не смог даже близко подойти к книгам о Фандорине ни по популярности, ни по общественному значению.

Почему?

История совпала с эпохой. 1998 год. Дефолт, кризис, безнадега. В конце девяностых Россия являла собой классический случай «слабого государства» со всеми его недостатками и возможностями. Именно противоядием от этой «слабости» и стали романы об Эрасте Фандорине – трезвом, честном и вместе с тем человечном государственнике, работающем на благо сильного и, в общем, справедливого строя. Светлый «русский капитализм», по сути дела выдуманный Акуниным, стал утешительной антитезой тому раздраю, который мы видели вокруг себя, а благородный и решительный Фандорин – альтернативой властному (или, вернее, безвластному) произволу, который творился вокруг (вспомним всё тот же «зов народа»).

Сегодня Фандорин, увы, не тот. Из героя он превратился в реликт прежней эпохи, и вполне закономерным было решение Акунина проститься с Фандориным навсегда — время пришло.

 

Как устроен детектив

Детектив оказывает, как это ни странно, исцеляющее воздействие благодаря своей предсказуемой структуре. Победа гарантированно останется за добром, и потому терапевтическое воздействие обеспечено.

Детектив сегодня покоится на трех слонах: фигуре сыщика, структуре сюжета и антураже.

Фигура сыщика настолько важна, что мы даже говорим «детективы о Холмсе» или «о Харри Холле», а не Дойля или Ю Несбё. Она должна обладать определенными особенностями, отличительными от других персонажей чертами, но при этом никакой внутренней борьбы или нравственного развития сыщик не претерпевает — это и не нужно. Главная функция детектива — расследовать преступление и лишнее здесь нужно отсечь, психологические глубины ему противопоказаны.

Правильный детектив начинается с убийства — читатель жаждет крови, поэтому грабежи и мошенничество никогда не сравнятся по силе воздействия с жестоким убийством. Следуя сюжету, автор выкладывает перед сыщиком ключи ложные, пустышки, направляет его по неверному пути. Соперничество читателя с сыщиком в процессе чтения иллюзорно, т.к. читатель желает герою победы. Чем дольше он остается в неведении, тем лучше. Разрешается коллизия впечатляющим катарсисом, невыновные оправданы, злодей разоблачен.

Часто у сыщика есть помощник — не столь яркий, как сыщик — вот с ним-то читатель и может себя ассоциировать. Помощнику дозволительны слабости и эмоциональные глубины.

Антураж: окружение должно максимально диссонировать с кровавой интригой. Жестокость на фоне мирных зеленых лужаек выглядит эффектно.

Детектив с такой структурой условно называют whodunit — кто это сделал? — и является классическим. В послевоенный период на сцену вышел новый тип детектива howcatchem — как их поймать? Действие разворачивается от обратного: от определения убийцы к его поимке, фокус смещается с сыщика-джентельмена на трудягу-полицейского. Но и при таких изменениях детектив остается и по сей день удивительно стабильным. Мирное течение жизни нарушено вторжением зла, и только сыщику по силам восстановить прежнюю гармонию.

И до тех пор, покуда все эти принципы остаются незыблемыми, пока добро уверенно торжествует над злом, мы всегда можем рассчитывать найти в детективе утешение в скорбях, укрытие от насущных проблем и безотказную анестезию.

И как обычно советую прочитать книгу полностью: Галина Юзефович составляет отличные книжные списки.

Скачать электронную книгу

баннер читай-город

 

 

 

Купить в Лабиринте

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.